Персональный веб-сайт журналиста А. Царькова

Две недели с чеченцем из Грозного

       Почему-то так устроен человек, что его нередко можно довольно просто запугать, создать в его сознании стойкий образ врага или определенное схематическое представление о событии, человеке. И данные комплексы сидят в нас очень прочно, так прочно, что отклонение на практике от созданного образа вызывает смятение, страх, чувство дискомфорта, внутреннее напряжение. Не избежал данного комплекса и я.
       Когда летом 1999 года мне довелось поехать в Пятигорск, первое, что пришло на ум, это то, что находится данный курортный город на Северном Кавказе и не очень далеко от Чечни. Сказалось восприятие всевозможной информации, предоставлявшейся нам печатными и электронными СМИ в последние годы.
       "Как там обстановка? Спокойно ли? А если не спокойно, до насколько там безопасно?" - на эти и другие вопросы сразу захотелось немедленно получить ответ. В Твери узнать о ситуации в Пятигорске не удалось. Пришлось самому звонить в Пятигорск.
       Мои вопросы в месте приема в Пятигорске восприняли с удивлением: "Да у нас все спокойно, приезжайте. А если насчет безопасности, то в вашей Москве сегодня опаснее, чем у нас." Теперь пришла очередь удивляться мне. "Так у вас Чечня совсем недалеко, неужели ее влияние не чувствуется?" - поинтересовался я. "Но там же тоже люди живут, не одни же преступники," - получил я в ответ.
       И вот я в поезде "Санкт-Петербург - Кисловодск". За окном июль месяц жаркого 1999 года. Стоит хорошая погода. И ничто не в пути не вызывает какой-либо тревоги. Все идет как обычно. Поезд стучит по рельсам, на остановках люди входят и выходят да пассажиры выбегают поразмяться или прикупить в дорогу кой-чего.
       Но после Ростова-на-Дону ситуация несколько изменилась. Появились вооруженные патрули на станциях, а после Армавира патрули с собакой дважды тщательно осматривали весь поезд и проверяли с пристрастием документы у показавшихся подозрительными граждан. "Наркотики ищут или оружие," - комментировал происходящее бывалый пассажир, - "Потому и с собакой ходят." "Вот давеча, с недели полторы назад, ехала я на поезде к родным под Ростов, так у одного пакет анаши взяли," - включилась в разговор соседка по вагону, - "Мне часто ездить по делам приходится, всякого за последние годы навидалась."
       "Однако, здесь далеко не все спокойно," - подумалось мне, - "Видимо не врут СМИ, описывая ситуацию на Северном Кавказе." Но делать было нечего. И поезд по-прежнему вез меня на юг на встречу неизвестности. Странным во всем происходящем было то, что никакого беспокойства я почему-то не испытывал. Более того, сейчас я чувствовал себя более спокойным, перед перед началом поездки, когда впереди была полная неизвестность. "И все же СМИ то ли в погоне за интересом читателей, то ли по причинам политического характера несколько сгущают краски, описывая ситуацию на Северном Кавказе", - подумалось мне тогда, - "Ведь, если верить газетным статьям и телерепортажам, жизнь здесь состоит из сплошного криминала, боевых действий или приготовлениям к ним." И тут же я поймал себя на мысли, что мне, как работнику СМИ, удивляться подобному положению дел не пристало. Все просто: обыденный репортаж не продается, не приносит подписчиков, покупателей, не увеличивает количества читателей. Да и политики не дремлют, оказывая прямо или косвенно давление на СМИ, вынуждая их публиковать ангажированные материалы. Ведь просто не верится, что события на Северном Кавказе могли произойти без ведома и вопреки воли политиков, без учета корыстных интересов крупного капитала.
       Но вот мы подъезжаем к Пятигорску. Поезд плавно огибает появившиеся горы предкавказья, демонстрируя взору красивейшие места нашей южной природы. И становится больно и за распад нашей страны, и за поселившиеся на ее осколках раздоры, конфликты, войны. А вот и сам Пятигорск, на печально знаменитом вокзале которого некоторое время назад прогремел взрыв. Но сейчас ничто не напоминало о той, кажется уже далекой, трагедии. Перед глазами спокойный, мирный, курортный город юга России, в котором даже близко не чувствуется накала страстей, вещающего на нас с экранов телевизоров и пугающего броскими заголовками газетных статей. Ну просто ничего похожего на описанное не видно. Те же люди, та же торговля на привокзалке города, тот же бизнес маршруток. Как-будто и не уезжал так далеко от родного дома. Быстро и не очень дорого доехал на частнике до санатория, был приветливо встречен в приемном покое и сразу предупрежден о возможных неприятностях: "Деньги в номере не храните, лучше их держите при себе, документы и ценные вещи сдайте на хранение в сейф учреждения. Иначе мы вам гарантировать сохранность ваших денег и документов с ценностями не сможем - случаи воровства у нас не редкость, а на милицию рассчитывать не советуем." "Вот и первые ласточки описанной обстановки на Северном Кавказе," - подумалось мне. И я решительно внял совету опытного местного медицинского персонала: сдал документы в сейф, а деньги разделил на несколько частей и стал хранить их в разных местах, но большей частью при себе. Ценных же вещей у меня не было.
       Но настоящий сюрприз ждал меня при вселении в номер: одним из двух моих соседей был пожилой чеченец Имран из Грозного. "Для полноты журналистского впечатления лучшей ситуации придумать было нельзя," - усмехнулся я про себя. Только стоит ли об этом сообщать домой? Из-за однобокого освещения событий на Северном Кавказе в СМИ трудно было ожидать от родных спокойной реакции на мое соседство с чеченцем. "Смотри, не говори там, что ты журналист," - напутствовали меня в дорогу родные вполушутку-вполусерьез, - "Ведь по телевизору показывают, что часто людей похищают, особенно журналистов и бизнесменов." Вот и сбылись предостережения. Своруют меня прямо с санаторной койки, только момент выждут, когда бдительность потеряю. Впрочем, хватит жить в плену созданного образа. Ведь, если обобщить все материалы СМИ по Чечне, начиная с событий первой чеченской войны, то получается, что все чеченцы - бандиты, убийцы, насильники, воры. А такой тотальной особенности нет ни в одной нации мира, хотя криминальные личности есть в любом народе.
       Чеченец Имран оказался довольно интересным человеком. У него, как и у любого кавказца, было не совсем привычное для нас, русских, представление о нормах и правилах жизни (что-то вроде национальной особенности), ярко выраженная гордостью кавказца и мужчины. Привлекала внимание и судьба этого человека. Я не хотел бы как-то комментировать рассказанное им - в его рассказах присутствовала и чистая правда, и определенная бравада, и некоторые моменты, в которым можно было бы усомниться - но рассказанное заслуживает того, чтобы о нем написать. Многое было рассказано Имраном о годах, проведенных в Казахстане. Попал он туда вместе со всей семьей вследствие депортации во время войны по приказу Сталина всех чеченцев в Среднюю Азию. О самой процедуре депортации сегодня написано много: на сбор людей отводилось нескольких часов, с собой разрешалось брать только самое необходимое и носимое, затем всех загнали в теплушки и поезда отвезли чеченцев в Среднюю Азию. А по пути, как обычно бывает в таких ситуациях, часть депортируемых умерла.
       Имран тогда был мальчишкой. И ему нередко приходилось на новом месте жительства с кулаками доказывать, что он не человек второго сорта, а такой же, как и местные мальчишки. Приходилось ему и рано начать зарабатывать себе на жизнь. Где-то и воровать - чего тут греха таить. А главное, он стремился учиться, насколько это позволяла необходимость подрабатывать.
       После возвращения его семьи обратно на Кавказ Имран, окончив школу, поступил учиться в высшее учебное заведение в Ленинграде. Затем работал в Ленинграде и в Молдавии, часто бывал по работе и по делам в Москве. И везде, с его слов, проявлял "мужскую удаль" в общении с женщинами, даже будучи женатым. Долгое время, до пенсии, он работал в нефтегазовой отрасли Чечни. За высокую должность был уважаемым человеком, сумел скопить некоторое состояние. Но главной гордостью Имрана всегда были его дети, которых у него было четверо.
       Вполне очевидным в рассказах Имрана было стремление все приукрасить, показать себя намного лучше, чем он есть на самом деле. Причем все это было вполне искренне. Просто кавказская натура Имрана не могла иначе. "Мужчина я или нет? Как скажу в семье, так и будет! У меня в семье я главный, куда хочу, туда иду, что хочу, то и делаю! И попробуй у меня жена мне поперек сказать! Это у вас, русских, настоящих мужчин мало, под каблуком жены многие ходят, а жены им на обед ежедневно выдают деньги, как подачку! У нас только попробовала бы жена мужем руководить, страшно сказать, что чеченец с этой женщиной сделать может!" - эти и другие выражения были довольно частыми в речи Имрана. "Настоящий мужчина должен не только с женой быть мужчиной, ему позволительно гулять, иначе какой он мужчина?" - это была другая основа рассказов Имрана. В общем, национальная особенность соседа по номеру показывала свое представление о чести, гордости мужчины, о его жизненных взглядах.
       Но совершенно менялся Имран, когда в беседах мы касались происходящего у него на родине. Речь его становилась тише, немногословней. Он весь как бы уходил в себя и, похоже, начинал взвешивать каждое слово, описывая происходящее в Чечне. "У власти находятся не те люди," - говорил он, - "Введение законов шириата, обособленность от остальной России, полевые командиры и т.д. далеко не всем пришлись по вкусу. Это когда-нибудь плохо кончится." И он замирал и весь обращался в слух, когда по радио начинали передавать новости, особенно когда речь шла о регионе Северного Кавказа. "Пожалуйста, потише, новости идут," - порою довольно резко и громко говорил он нам, его соседям по номеру. А затем как бы оправдывался: "Вы не знаете, что такое война, а я знаю, как в Чечне войска Грозный брали. И, похоже, война скоро снова начнется. Вот я и слушаю радио, волнуюсь о своих родных, оставшихся в Чечне. Хотя как я теперь, пенсионер, могу им помочь? Разве что увезти их из Грозного в район к родственникам?"
       Правда, часто у Имрана преобладало хорошее настроение, и он даже из нестабильной обстановки в Чечне пытался извлечь какой-то "черный юмор": "А знаешь, у нас в Грозном на базаре оружие можно купить свободно, как картошку. Вот тут из села выращенное продают, а рядом гранаты, патроны, обмундирование, пистолеты, автоматы. И многие чеченцы считают, что их дом без оружия - не дом. Поэтому у нас на руках много оружия. Но ты не подумай, не все чеченцы бандиты и убийцы. Просто у нас, как и в любом народе, есть свои преступники и просто плохие люди." "А какое оружие у вас купить можно?" - спрашиваю я из любопытства. "Да любое, хоть гранатомет или миномет. Только вы, русские, не понимаете, что значит оружие на Кавказе. А у нас, на Кавказе, мужчина прежде всего должен уметь защитить свой дом, и, если надо, с оружием в руках. А об оружии ты спрашивал так или из интереса? Если из интереса, что приезжай ко мне в Грозный, гостем будешь. У нас гость - самый важный человек. Город тебе покажу, с родными познакомлю, детей моих увидишь. Сходим на базар и там сможешь себе оружие купить. Только обратно поездом не езди - поезда с собаками тщательно проверяют. Лучше на автобусе из Чечни выедешь, а там уже проще будет. Поездом до Москвы поедешь до конца не доезжай, на вокзале проверить могут, раньше сойди."
       Все таки трудно нам, русским, привыкшим жить без оружия, понять чеченца, который привычен к оружию и не мыслит без него свою жизнь. Не нравится нам, русским, и когда "лица кавказской национальности" приезжают к нам в Россию торговать, а не работать, так сказать, производить материальные ценности. Но для восточного человека торговля - престижное занятие, достойное мусульманина, и надо как-то с этим считаться. Беседы с Имраном, чеченцем из Грозного, позволили мне узнать много интересного и нового о людях Кавказа. Но была в его рассказах некоторая недоговоренность, а я как-то все не решался спросить о чеченской войне. Наконец, Имран сам рассказал о пережитом: "Понимаешь, данная война страшна не тем, что это война, а тем, что не ясно, кто враг. Для нас не русский народ - враг, а те, кто все это устроил, кто разрушал Грозный, кто посылал необученных русских мальчиков на верную смерть, так как против них стояли настоящие чеченские головорезы. Или взять мирное население. Тогда Грачев сказал, чтобы его войска сделали ему подарок, взяли Грозный. В итоге многие жилые дома были разрушены. Я тогда был в отъезде. Приезжаю - моего дома нет, одни развалины. Я так и сел на землю. Но, к счастью, все мои родные остались живы, но все добро, нажитое за долгие годы, было полностью уничтожено. Только не знала моя жена, что я кое-что на черный день отложил, в гараже в землю зарыл. Ну, думаю, если и там у меня все уничтожено, то стали мы теперь нищими, и бегом к гаражу. Подбегаю - цел гараж. А у меня там немного золота и других ценностей было спрятано. Вот на это и сделал семье новую квартиру, правда, поменьше, чем была, да и обстановку пришлось купить похуже. А если новая война начнется, то у меня теперь уже больше никаких запасов нет. Поэтому и слушаю каждый день радио, что там скажут про нас, про Чечню. И чувствую, будет новая война, все к этому идет."
       Правоту слов Имрана я ощутил несколько позже, когда, после его отъезда из санатория домой в Грозный, начались известные события в Дагестане. И слушая передаваемые по радио новости о происходящем на Северном Кавказе, мне постоянно приходилось удивляться: "Неужели все это передают про нас? Послушаешь наше радио, почитаешь газеты - просто ужас творится на всем Северном Кавказе. А у нас, в Пятигорске, все спокойно, даже не верится, что про нас такое говорят и пишут СМИ." Более того, из Пятигорска я ездил на экскурсии из Ставропольского края в Кабардино-Балкарию и Карачаево-Черкессию, побывал на Эльбрусе, и везде о событиях на Северном Кавказе напоминали лишь вооруженные милицейские патрули да заграждения на границах кавказских республик.
       Уезжая домой в Грозный, Имран как-то просто сказал: "Мы выросли в одной великой стране, в которой не было сегодняшнего деления на русских, чеченцев, другие национальности. Нас разделили политики, и русские, и чеченские, и политики других национальностей. Поэтому для меня не важно, кто передо мною, лишь бы он был человек хороший." И не смотря на то, что ислам запрещает мусульманам употреблять спиртные напитки, мы с Имраном в вечер перед его отъездом немного посидели и выпили русской водки за все хорошее, за хороших людей, за мир и против войны, и за то, что в другой обстановке могло бы показаться просто смешным - за русско-чеченскую дружбу. Но тогда нам было не до смеха. Где-то в соседнем Дагестане разгоралась вторая чеченская война.